«Земляне» Хабаровск, 07.84

Александр Донских

Я получил ставку в «Ленконцерте» и немедленно был отправлен на гастроли. В какой-то степени они заменили мне армию, от которой удалось отвертеться. Певец Михаил Кошелев вводил меня в программу на маршруте, и зевать было некогда. Все партии разучивались с голоса или с записи. Я играл на клавишах, пел бэки. Затем появились сольные номера, «Красный конь», «Эверест», «Земные костры» и в том же духе. «AC/DC» или Род Стюарт с русским текстом. Само собой, главной проблемой было не освоить репертуар, а, так сказать, интегрироваться в субклимат коллектива. Меня поглаживали по головке и пощёлкивали по носу, пришлось доказывать, что я уже не маленький – занятие не слишком приятное. Тем не менее всё довольно быстро встало на свои места – профессионализм не оставляет слишком много места и времени для сантиментов. Мы все были музыканты, и почва для общения у нас была одна на всех. Начинались будни славы. В городе Петрозаводске местные жители угостили нас маковой соломкой. На вопрос к коллегам – сколько нужно принимать – мне ответили: «Сколько сможешь». Я съел четыре столовых ложки. Спустя полчаса я вышел пройтись и с удивлением обнаружил, что у половины мужского населения глаза обведены тонкой чёрной линией, весьма напоминающей макияж Оззи Осборна. Прошло некоторое время, прежде чем я понял – это угольная пыль въелась в поры шахтёров. Обилие новых впечатлений было мне гарантировано.

Мне подобрали парочку старых сценических костюмов из голубого атласа – нечто вроде космического скафандра, помноженного на чешую Ихтиандра. Какой-то из них не так давно носил Ильченко. Вскорости нам всем пошили новые костюмы: атласные пиджаки всех цветов радуги и настоящие (из лайки) чёрные кожаные штаны. Игорю Романову достался красный, Сергею Скачкову – голубой, мне – оранжевый. В быту (походном, гостинично-транспортном) «дети космонавтов» носили спортивную одежду: костюмы «Адидас» (красные – у меня и Игоря) или «Пума» (голубой – у Скачкова), кожаные кроссовки, в основном белого цвета. Те времена не могли пожаловаться на отсутствие «дефицита» – книги, французский парфюм, электромузыкальные инструменты, фирменные шмотки – всё это было на складах Аладинов советской торговли. Слава давала ключи к сокровищницам запасников (не в этом ли её притягательность в глазах профанов?), более того – купцы сами несли свои дары «звёздам», робко прося сфотографироваться вместе или посетить свадьбу (именины, юбилей) дочери (отца, племянника).

Кстати об инструментах. У барабанщика Валерия Брусиловского, сменившего Андрея Круглова (яркого и талантливого музыканта) были первые в СССР электронные барабаны – чёрно-белые шестиугольники, на которых он выдавал 10-тиминутные соло во время длинного «космического» инструментала (солисты могли в это время покурить за кулисами). У Игоря – двухгрифная гитара (не считая трёх других) по кличке «мотыга», у Скачкова – ручные клавиши с грифом, как у Дидье Маруани из «Space». Позже, когда на бас пришёл Ваня Ковалёв, его украсил новомодный инструмент без грифа с колками (струны крепились наоборот, сверху вниз), любовно прозванный «обрубком». У меня – первый же в России радиомикрофон «Синхайзер». Световое шоу соответствовало – за «Землянами» по всем краям бескрайней (по Гоголю) нашей страны неизменно следовала тройка фургонов с аппаратом: светом и звуком. Таким образом, экипаж нашего корабля был довольно обширным, и вместе с шестерыми музыкантами (кроме вышеупомянутых Романова, Скачкова, Брусиловского и меня на всех инструментах играл Борис Аксёнов, а на гитаре Сергей Васильев; до того как я вошёл в репертуар с нами некоторое время ездил Михаил Кошелев, а также Андрей Круглов – до Брусиловского) путешествовала весёлая команда звуковиков, световиков и грузчиков (правильнее – рабочих сцены). Ребята все были сильные, молодые и весёлые, и им доставалось лучей народной славы, девушки плели им венки, парни жали руки. Надо было видеть, как Лёша Ушомирский давит клавиши светоустановки на концерте, чтобы понять – это столь же неотъемлемая часть представления, как и соло гитариста, клубы дыма в сетях лазерного луча или слова знакомого припева: «И снится нам не рокот космодрома…». Короче говоря, цирк разъезжал по дорогам, и, как это всегда бывает в пути, встречи были короткими, а расставания – лёгкими.

Клички и прозвища были частью этой среды, как погонялово у блатных. Во время моего пребывания в «Землянах» мне почему-то приклеилось на язык это выражение: «милый мой», это дурацкое «my dear». С лёгкой руки Галочки Скигиной, которой никто не смел перечить (её высокомерие было поистине королевским, при ней никто не смог бы выразиться матом, например), мне выдали это прозвище «Милый», которое, как ни старались мои приятели, не означало для меня ничего обидного. Галка, когда этот титул неизбежно стал явным, произвела его повышение, называя меня «Милейшим».

Не 20, и даже не 30 концертов в месяц давали «Земляне», много, много больше. Конечно, это требовало многого от многих. Артисты безропотно и без жалости «отстёгивали» каждый 10-й концерт во внутреннюю казну – хозяйство было многолошадным, и требовало овса и сена. Также барабаны Валера, клавиши – Борис, гитары – гитаристы, как и я свой «Синхайзер», выкупали в собственность. Это тоже правильно – инструмент должен быть свой, как трубка, лошадь и жена. Были ещё «левые» концертики, и много, с которых «отстёгивался» каждый пятый – устроители всё-таки немного рисковали. Никто не был в обиде, коси коса, пока роса, роса долой…

В Ленконцерте царила своя тайна, к которой мы, солисты с концертной ставкой семь рублей за отделение (или 7 руб. 40 коп.?), не сильно тянулись, благо хранители этой тайны научили нас говорить «сим-сим», и мы в чём могли себе не отказывали. Какие-то коллективы и отдельные творческие единицы влачили жалкое за норму, для «Землян» нормы не было! Нигде в мире не пахали наши собратья по струнам, микрофонам и барабанам по 114 концертов за 42 дня в 26-и городах! Переезды на автобусе, перелёты на самолётах, два, три, четыре концерта в день. Был даже пятачок! Отметили. Финдиректор увидел (!) как-то, что я записываю города и количество концертов, отобрал список и запретил вести документацию. Мы много зарабатывали, но много и тратили, не только денег, всего – сил, здоровья, задора… Море по колено. Тёща ворчала: «Умные люди автомобили из поездок привозят, а не ящики с книгами».


За три года в «Землянах» мне, не смотря на бешеный гастрольный темп, удалось рассмотреть не только цинизм шоу-бизнеса, но и некий непреложный механизм отработки порученной тебе миссии. Как-то раз, выдав мне очередную пачку денег, наш финансовый директор Валера вдруг забрал из неё несколько купюр и со словами: «Эти – для Владимира Владимировича», заменил их на более замусоленные. Оказалось, у нашего руководителя есть маленькая слабость – он любил «чистые» деньги. И действительно – мне сразу же припомнилась характерная привычка Владимира Киселёва: выковыряв серединку из какого-нибудь самого дорогого блюда в ресторане, удалиться с зубочисткой в углу улыбки, оставляя на столике новенькую, как будто только что напечатанную бумажку. Как радужную чешуйку Золотой рыбки – той, что была у него на посылках. Я очень скоро убедился, что современные мне «заказчики музыки» отнюдь не стремились решать какие-то там творческие задачи, а попросту торговали тем, что покупается. Сиротские песни «Ласкового мая», призывы к переменам «Кино», хард-рок или блатняк, бардо-панк или попса – всё равно. Никаких экспериментов, только спрос – предложение. И когда спрос меняется, а этот капризный момент настаёт всегда внезапно для торговцев вчерашними газетами, меняют шапки и они. В основе проекта «Земляне» лежал правильный расчёт, проверенная схема. Лицо группы, фронт-Мэн с гитарой, красивый, сексуальный солист в окружении модной атрибутики. В меру синтетический, как дублированное кино, в меру живой, увлекательный и развлекательный продукт.

Я вплотную мог разглядывать артистов, которых раньше видел только «в ящике». Меня забавлял (и льстил самолюбию, что уж греха таить!) тот факт, что все они работали в первом, «разогревочном» отделении. Киселёв умел поставить себя и свой коллектив. Многие старики (да и коллеги-ровесники) завистливо воротили носы, чем веселили нас ещё больше. А «перезнакомились» мы практически со всем первым (и вторым) эшелоном советской эстрады. Ансамбль «Диапазон», аккомпанировавший всем «безлошадным» «звёздам» (когда пишешь о нашем шоу-бизнесе, не всегда понятно – где ставить кавычки) от Боярского и Леонтьева до Ларисы Долиной, Кузьмин тогда ещё с «Динамиком», греческий ансамбль «Бузуки» и многие другие, кого уже и не вспомнить сейчас. Не обходилось и без гастрольных приключений и анекдотов, походных романов. С Анной Широченко мы проводили в гостиничном номере вечера за томиком стихов и рюмочкой коньяка (она возила с собой маленький серебряный сервизик и кружевную салфеточку «для уюта»). С Долиной – джазовые марафоны под записи Чаки Хан и Сары Воан. Мы же сами оставались безымянными «землянами», крепостными графа Киселёва. Барин не слишком опекал нас, то ли из презрения к подёнщине, то ли по причине занятости более важными делами. Когда в концертном зале «Фестивальный» на берегу моря в Сочи в нашу костюмерную вошла очаровательная супруга руководителя с двумя прелестными дочурками, она опытным хозяйским глазом заприметила у меня на пиджаке болтающуюся на нитке пуговицу. «Сними пиджак, я пришью!» Не взирая на мои протесты, быстренько нашла иголку и починила концертное обмундирование. Не успел иссякнуть поток моих благодарностей, как более опытные коллеги охладили мой пыл: за эту пуговицу ею получалась ставка костюмера. Пока я переваривал информацию, в гримёрку уже ввалился Матецкий с группой ярко одетых щебечущих мужчин, источавших наперебой ароматы «Саважа», «Кашареля» и прочих модных ароматов.

Да, руководить этим шалманом мог только человек со стальной волей. Владимир Киселёв вызывает у меня по сей день чувство искреннего уважения. В конце концов, он оказался за одним столом с рок-кумирами его молодости, и, надеюсь, его самолюбие и амбиции остались достойным образом удовлетворены. Но это потом, в 90-е годы, а пока я чувствовал, что он наблюдает за мной. Бог весть, какие планы были связаны у него с моей скромной персоной. Вполне может быть, что и никаких. Однажды я был взят на съёмки телевизионного «клипа». Это было жестом расположения. По заведённому Киселёвым правилу в экране помещалось только четверо музыкантов. Три позиции были закреплены намертво: Романов, Скачков и сам за барабанами. Об этой первой и последней слабости руководителя – желании сидеть перед камерой с палочками в руках – потихоньку судачили, но понять её можно. В собственном доме естественно желание сидеть во главе стола. Учитывая то общеизвестное ныне обстоятельство, что в фокусе прожекторов находился некий синтетический образ, кентавр, сфинкс – обаятельное лицо и виртуозные пальцы Игоря Романова в нём были скрещены с прямым, мужественным голосом Сергея Скачкова – не поворачивается язык упрекнуть Киселёва в каких-то там подтасовках или фальсификациях. Кинематограф давно освоил озвучивание одних актёров голосами других, это воспринимается, как приём и не вызывает у меня особых нареканий. Так поступали многие. Да и вообще, «искусство» (в том числе и поп-арт) включает в себя как «искусное», то есть мастерское, так и «искусственное», то есть фальшивое. Таким образом четвёртое место на телевизионных съёмках было величиной переменной, почётной вакансией, премией за хорошее поведение. Впоследствии Валера Брусиловский (не без дружеской поддержки Романова, я полагаю) отстоял своё право двигать руками перед камерой под записанные им же в студии звуки. Все «хиты» или то, что ими должно было стать, пелись Скачковым, мои редкие сольные номера (как «Эверест», например) были в концертной программе гарниром к основному блюду.


Авторы песен получали большие отчисления с концертов, с другой – у каждого из них были уже наработанные рычаги по передвижению из «Голубого Огонька» на «Мелодию», из «Утренней почты» на «Мосфильм» и так далее. С такими авторами приходилось считаться. Быть дерзким и покорным, бунтарём и лакеем одновременно – трудно, если вообще возможно. Практически все члены группы, начиная с Романова в первую очередь, что-то пописывали своё. Небольшая свобода в «раскрашивании» репертуарных песен в виде коротких соло или какой-нибудь музыкальной фразы была, но сам репертуар утверждался на собраниях, где бывал только Игорь, да и то не всегда, я полагаю. И этот-то выбор и был ставкой в игре, персональным риском. Старики не собирались уступать нагретые кресла, молодёжь не хотела даже и слышать все эти сказки про голубую даль, где утомлённые счастливым путешествием добрые и послушные рабы получат по заслугам от обожравшихся до щедрости хозяев.


В «Землянах» работа была с одной стороны очень напряжённой, но с другой стороны – очень кайфовой. «Гуляют дети космонавтов» - так звучал боевой клич. Бесконечный поток встреч и городов, неизменными в котором остаются только группа товарищей по работе. На людях продолжалась игра, и расслаблялись только в гостиницах, ну или где застигнет шторм. Штормило всех. Даже Игоря. Однажды в каком-то городке он вышел на сцену в таком драбадане, что двое охранников бегали перед сценой – ловили его, если свалится. Всю сцену задымили так, что просто «война в Крыму». На следующий день Игорь честно проставлялся коньяком всей команде – от музыкантов до ребят-рабочих. Система штрафов работала надёжно, как бич надсмотрщика. От скуки, замешанной на бесконечном повторении одного и того же, вытворяли разное. В городе Каховка на сцену вытащили блок кресел из зала и исполняли программу сидя в ряд, как какой-нибудь ансамбль балалаечников. Уезжая, с изумлением обнаружили на площади памятник Ильичу в будёновке вместо кепки. Поржали. В узбекском городе Навои две местные девочки предложили станцевать под песню Игоря Романова «Маленький кораблик» – у них был разучен хореографический номер на эту музыку. Великодушно выпустили их на сцену – надо думать, эти выступления обеспечили им пожизненный рейтинг в родном городе. Во всяком случае, признательность юных самодеятельных дебютанток была безграничной, и одна из них ещё долго писала мне трогательные письма. В Оперном театре Самарканда (Узбекистан любил наш коллектив страстно, что впоследствии нашло своё отражение в перемещении «Землян» из «Ленконцерта» в «Ташкентский цирк на сцене») ввиду неисправности туалета «космонавты» мочились прямо в гигантский казан за кулисами – вероятно, часть декорационного реквизита к какой-то местной опере – и стыдливо прикрывали его огромными букетами сирени, щедро даримой артистам по сезону.


Экипаж – дело тонкое. Петруха вся была в том, что для выпуска паров время от времени негласно назначался крайний, и его выхолаживали в изоляции, пока крайний не менялся. Как и в ситуации с телевизионными съёмками, это не распространялось на Игоря. Он был звездой, кумиром, недоступным и загадочным. Остальные выпускали пары, как кому было сподручнее. Драк почти не было. У меня – всего две. Забавные анекдоты были.